?

Log in

Nabokov the Poet - 2

LINES WRITTEN IN OREGON

Esmeralda! Now we rest
Here, in the bewitched and blest
Mountain forest of the West.

Here the very air is stranger.
Damzel, anchoret, and ranger
Share the woodland’s dream and danger.

And to think I deemed you dead!
(In a dungeon, it was said;
Tortured, strangled); but instead

Blue birds from the bluest fable,
Bear and hare in coats of sable,
Peacock moth on picnic table.

Huddled road-signs softly speak
Of Lake Merlin, Castle Creek,
And (obliterated) Peak.

Do you recognize that clover?
Dandelions, l’or du pauvre?
(Europe, nonetheless, is over).

Up the turf, along the burn,
Latin lilies climb and turn
Into Gothic fir and fern.

Cornfields have befouled the prairies
But these canyon’s laugh! And there is
Still the forest with its fairies.

And I rest where I awoke
In the sea shadel’ombre glauque
Of a legendary oak.

Where the woods get ever dimmer,
Where the Phantom Orchids glimmer
Esmeralda, immer, immer.

(1953)

_Zh15

RESTORATION

To think that any fool may tear
by chance the web of when and where.
O window in the dark! To think
that every brain is on the brink
of nameless bliss no brain can bear,

unless there be no great surprise
as when you learn to levitate
and, hardly trying, realize
alone, in bright room – that weight
is but your shadow, and you rise.

My little daughter wakes in tears.
She fancies that her bed is drawn
into a dimness which appears
to be the deep of all her fears
but which, in point of fact, is dawn.

I know a poet who can strip
a William Tell or Golden Pip
in one uninterrupted peel
miraculously to reveal,
revolving on his fingertip,

a snowball. So I would unrobe,
turn inside out, pry open, probe
all matter, everything you see,
the skyline and its saddest tree,
the whole inexplicable globe,

to find the true, the ardent core
as doctors of old pictures do
when, rubbing out a distant door
or sooty curtain, they restore
the jewel of a bluish view.

(1952)

SZukovsky05

The Poplar

Before this house a poplar grows
Well versed in dowsing, I suppose,
But how it sighs! And every night
A boy in black, a girl in white
Beyond the brightness of my bed
Appear, and not a word is said.
On coated chair and coatless chair
They sit, one here, the other there.
I do not care to make scene:
I read a glossy magazine.
He props upon his slender knee
A dwarfed and potted poplar tree.
And she--she seems to hold a dim
Hand mirror with an ivory rim
Framing a lawn, and her, and me
Under the prototypic tree,
Before the pillared porch, last seen
In July, nineteen seventeen.
This is the silver lining of
Pathetic fallacies: the sough
Of Populus that taps at last
Not water but the author’s past.
And note: nothing is ever said.
I read a magazine in bed
Or the Home Book of Verse; and note:
This is my shirt, that is my coat.
But frailer seers I am told
Get up to rearrange a fold.

(1952)

SZukovsky04

Nabokov the Poet - 1

Poetry at Revue Blanche. 3 poems by Vladimir Nabokov, my favorite:



Нас мало -- юных, окрыленных


Нас мало -- юных, окрыленных,
не задохнувшихся в пыли,
еще простых, еще влюбленных
в улыбку детскую земли.

Мы только шорох в старых парках,
мы только птицы, мы живем
в очарованья пятен ярких,
в чередованьи звуковом.

Мы только мутный цвет миндальный,
мы только первопутный снег,
оттенок тонкий, отзвук дальний,--
но мы пришли в зловещий век.

Навис он, грубый и огромный,
но что нам гром его тревог?
Мы целомудренно бездомны,
и с нами звезды, ветер, Бог.


из романа "Дар"


«Люби лишь то, что редкостно и мнимо,

что крадется окраинами сна,
что злит глупцов, что смердами казнимо,
как родине будь вымыслу верна.
Наш час настал. Собаки и калеки
одни не спят. Ночь летняя легка.
Автомобиль проехавший навеки
последнего увёз ростовщика.
Близ фонаря, с оттенком маскарада,
лист жилками зелёными сквозит.
У тех ворот – кривая тень Багдада,
а та звезда над Пулковом висит.
Как звать тебя? Ты полу-Мнемозина,
полумерцанье в имени твоём,
и странно мне по сумраку Берлина
с полувиденьем странствовать вдвоём.
Но вот скамья под липой освещённой…
Ты оживаешь в судорогах слёз:
я вижу взор, сей жизнью изумлённый,
и бледное сияние волос.
Есть у меня сравненье на примете
для губ твоих, когда целуешь ты:
нагорный снег, мерцающий в Тибете,
горячий ключ и в инее цветы.
Ночные наши бедные владенья,
забор, фонарь, асфальтовую гладь
поставим на туза воображенья,
чтоб целый мир у ночи отыграть.
Не облака, а горные отроги,
костёр в лесу, не лампа у окна.
О, поклянись, что до конца дороги
ты будешь только вымыслу верна…»



Неродившемуся читателю


Ты, светлый житель будущих веков,
ты, старины любитель, в день урочный
откроешь антологию стихов,
забытых незаслуженно, но прочно.

И будешь ты, как шут, одет на вкус
моей эпохи фрачной и сюртучной.
Облокотись. Прислушайся. Как звучно
былое время -- раковина муз.

Шестнадцать строк, увенчанных овалом
с неясной фотографией... Посмей
побрезговать их слогом обветшалым,
опрятностью и бедностью моей.

Я здесь с тобой. Укрыться ты не волен.
К тебе на грудь я прянул через мрак.
Вот холодок ты чувствуешь: сквозняк
из прошлого... Прощай же. Я доволен.

1930


translationsvisual
amberkitty

NY-bunny